?

Log in

No account? Create an account
simon_mag
19 Ноябрь 2017 @ 22:32
 
 
 
 
 
божьи ангелы живут недолго
жизнь их только исполнение долга
в спину дышит новый призыв
мой хранитель жил с полминуты
только спас меня от капута
и распался как радиоактив

он сказал карабкайся русский
забирайся ко мне на ручки
у тебя же сил до хуя
а утонешь в адском навозе
и достанутся мне все козыри
и наташа будет моя

я и лез и вылез из кожи я
но не отдал ему ни козыря
блефовавшему в той игре
в виде юноши-бедуина
над поверхностью кадаифа
из железных стружек-кудрей

в небе Аравы год за годом
там над цинковальным заводом
над посменной сменой мужчин
где-то у границы экрана
друга моего голограмма
выцветшей спецовкой морщит
 
 
 
 
simon_mag
17 Ноябрь 2017 @ 14:03

 
 
 
 
к луне с ее башенками ее куполами

по небу полуночи подгребли
и были встречены шквальным лаем
неопознанные корабли

ямы впечатавши оркестровые
в землю круглую луны
эти громадины осетровые
жабр вздымают галуны

селениты оцепляют поле
собирают полевой оркестр
доставляют рыболовное снаряжение
совещаются относительно галунов
 
   
 
 
simon_mag
15 Ноябрь 2017 @ 16:00
 
 
 
 
 
естественной моей истории
участник видный хоть слепой
здесь червь пирует на приволье
подземный пир стоит горой

еще вчера в гробу открытом
струилась хвоя по лицу
ты отвела и через силу
напечатлела поцелуй

а за тобой невозмутимо
в вечерних проблесках росы
паслись до края небосклона
могилы средней полосы
 
 
 
 
simon_mag
13 Ноябрь 2017 @ 10:40

 
 
 
 
это началось после седьмого укола

моя девочка пришла волоча бинты
и в зубах ее желтых как молоко
были не тапки а лоскуты

и в подставленный слуховой аппарат
молча дышал как хулиган в интерком
немолодой уже комарик-кастрат
с аккуратно подпиленным хоботком

а мои любимые перепела
запеченные на все голоса
стали не пепел и не зола
до восхода теста за полчаса
 
   
 
 
simon_mag
09 Ноябрь 2017 @ 00:39
   
   
   
   
   
                                  Илане


прежде ведь как бывало?
разжимались мертвые жвала
расступались частые будни
и воскресали люди

ну а мы не сказать чтоб воскресли
просто через забор перелезли
как поели в рабочей столовке
отварного белья на веревке

все субботы и воскресенья
мы работали не присели
а теперь шутя богатеем
и ни капельки не потеем

в октябре мы птиц до апреля
переводим на зимнее время
а потом с приходом апреля
переводим на летнее время

и пока мы их переводим
тишина стоит половодьем
не всплывает со дна ни трели
и крылатой не слышно гребли

только звон столовых приборов

долетает из-за забора
да шабашит без перекура
мастерок дождя-штукатура
 
   
 
 
 
simon_mag
01 Ноябрь 2017 @ 14:54
 
 
 
 
волки медведи кабаны, так
не олени, лоси
с оленями у лосей вражда, смертельная
я вам говорю
(мама знала)

крупный карпатский черт
приподымает крыши на ульях
ликвидирует лишних маток
чтобы не допустить раздела королевства

за железным полотном
у самого синего леса
будка собачья
сама по себе
при каком-то квадрате капусты
отваживать кабанов
днем сторож отсыпается

горы невысоки но жизнь безотлучна
вот городской дом в чистом поле
это вокзал
прямо во втором этаже квартира смотрителя
кружевные занавески и проч.

и ни привоза одесского
ни огня благодарственного
а одни гуцульские промыслы
да венгерские заработки

и снег потаял

вот арбузный снег подмороженный

    
 
 
simon_mag





Раз как-то Демосфен, идя от логопеда,

Свернул на каменистый пляж
Полюбоваться на морской пейзаж.
Был час обеда.
Тюлени, – он их принял за людей,
Одышливых и безволосых,
Подобных отсветам идей,
Как выразился бы философ, –
Прибрежные глотали голыши
И погружались в море – по-тюленьи.
«Какое самоотреченье!
Какой пример для добродетельной души!» –
Подумал Демосфен и сунул в рот голыш,
Роняя человеческий престиж.
«Ведь эти с виду флегматичные обжоры,
Спортивного едва завидя пришлеца,
Всем племенем искать себе конца
Решились, не стерпев позора, –
А я, заика средь витий,
Лишь только захоти –
Впредь не услышу собственных филиппик
И не увижу снисходительных улыбок…» –
Он сунул в рот еще один голыш,
Сказал себе: «Чего же ты стоишь?!» –
И ринулся навстречу белой пене –
Да налетел на старика-тюленя,
Хотел было сказать: «Прости!», –
А выговорил: «Пропусти!» –
Старик обиделся и молвил с расстановкой:
«Ах, право, до чего же ты неловкий!
Да и нахал!
Не дале как вчера, не побоясь одышки,
Моя супруга уползла к сынишке.
Иль мало я перестрадал?»
Перед сиим красноречивым дедом
Пал на колени Демосфен
И долго не вставал с колен,
Моля: «Будь ты моим отныне логопедом!»
Затем, дрожа, как храмовая мышь,
Он сунул в рот еще один голыш.


Двойная мораль:

Когда приспичит склеить ласты,
Гляди не подавись балластом,
Но если к старости и ласты отнялись –
Тогда скорей балластом подавись!


 
 
 
simon_mag
25 Октябрь 2017 @ 20:18
http://www.nlobooks.ru/node/8896


В текст публикации по ошибке не было внесено важное исправление. Напечатано:

<…> «в Европе долгое время считали, что пирами­ды были созданы с практической целью заготовки и хранения зерна: их называ­ли “закромами Иосифа”» [Мачерет 2008: 382]. Проверка этой гипотезы (к сожалению, носящей сугубо декларативный характер) мог­ла бы дополнить результаты известной работы Е.А. Тоддеса <…>

Надо:

<…> «в Европе долгое время считали, что пирамиды были созданы с практической целью заготовки и хранения зерна: их называли "закромами Иосифа"» [Мачерет 2008: 382] (сведения, которые поэт мог почерпнуть, например, из статьи о пирамидах в словаре Брокгауза – Ефрона). Проверка этой гипотезы могла бы дополнить результаты известной работы Е.А. Тоддеса <…>

 
 
simon_mag
25 Октябрь 2017 @ 13:05
Приснилось название заумной трагедии на историческом материале: «Эвтем – филал Тадимора».
 
 
simon_mag
22 Октябрь 2017 @ 15:36
В «Разговоре о Данте» (1933) Мандельштам выдвигает концепцию поэтического произведения как единого стереометрического тела, строение которого подчинено строжайшей кристаллографической логике (гл. III). Эта концепция развивает традиционное восприятие Данте как в своем роде скульптора – Микеланджело в поэзии (ПССиП, II, 576). Вместе с тем Мандельштам атакует устоявшееся представление о Данте (и, следовательно, эталоне поэта вообще) как не ведающем сомнений трансляторе белового текста, «как если бы Дант имел перед глазами еще до начала работы совершенно готовое целое и занимался техникой муляжа: сначала из гипса, потом в бронзу. В лучшем случае ему дают в руки резец и позволяют скульптурничать, или, как любят выражаться, "ваять". При этом забывают одну маленькую подробность: резец только снимает лишнее и черновик скульптора не оставляет материальных следов, что очень нравится публике. Сама стадиальность работы скульптора соответствует серии черновиков. Черновики никогда не уничтожаются» (гл. V).

Л.Г. Степанова и Г.А. Левинтон снабдили это место следующим комментарием: «Речь идет об очень известном афоризме, цитируемом в разных вариантах и принадлежащем (или приписываемом) Микеланджело: "беру глыбу мрамора и удаляю всё лишнее". Сама эта мысль, несомненно, принадлежит скульптору, она присутствует в двух его сонетах <…>. М[андельштам], как кажется, понимает это двояко: тема "удаления лишнего" связывается с темой провидения автором готового произведения. Последняя восходит к рассказу Дж. Вазари о том, как скульптор присмотрел для своего Давида мраморную глыбу, безнадежно испорченную неумелым резцом другого ваятеля. Этот эпизод многократно цитировался, ср., например, пересказ в "Образах Италии" П. Муратова, объединяющий обе темы: "своего ‘Давида’ Микеланджело целиком увидел в той мраморной глыбе, которая много лет праздно лежала под аркадами лоджии Ланци. На работу ваятеля он смотрел лишь как на освобождение тех форм, какие скрыты в мраморе и какие было дано открыть его гению" <…> М[андельштам], видимо, стремится отделить эти мотивы от представления о "готовом" произведении, возникающем как бы само собой, без труда и без "перемаранных рукописей", черновиков <…> Описание метода работы Микеланджело мы тоже находим у Вазари: "<…> делая фигуру из воска или из более твердого материала, он клал ее в сосуд с водой, так как вода по природе своей имеет ровную поверхность; фигура понемногу поднималась над ее уровнем, открывались сначала верхние части, а более глубокие, то есть нижние части фигуры, еще были скрыты под водой, и, наконец, вся она выступала наружу. Таким же способом следует высекать резцом мраморные фигуры, сначала обнажая части более выдающиеся вперед и постепенно переходя к частям более глубоким <…>" <…>. Если М[андельштам] имел в виду этот рассказ и использовал его для доказательства той парадоксальной мысли, что и скульптор имеет черновики (об этом специально писал и Микеланджело в сонете 236), то возникает прямая связь с темой своеобразного геологического черновика [в "Грифельной оде"]» (ПССиП, II, 576–77). Чуть ранее комментаторы отмечают прецедентную связь темы черновика с геологической темой в «Грифельной оде», отсылая к ряду мест книги О. Ронена (1983).

Итак, Мандельштам в «Разговоре» с позиций зрелого мастера и теоретика в очередной раз возвращается к акмеистической идее органицизма камня, его «творческой эволюции» и встречной помощи со стороны художника. Прямо не названный, но подразумеваемый Давид нужен здесь Мандельштаму отнюдь не только в качестве прославленного творения Микеланджело (как аналога Данте в области скульптуры). Во всех известных нам случаях принципиального интереса Мандельштама к Давиду его образ (в котором библейский персонаж, по-видимому, неотделим от его микеланджеловской интерпретации) последовательно привлекается в контексте геологической (кристаллографической) темы.

В стихотворении «Рим», датированном 16 марта 1937 г., «невинный, / Молодой, легконогий Давид» упомянут в числе сирот Микель-Анджело, облеченных в камень и стыд, и, казалось бы, не несет никакой дополнительной, имплицитной информации. Однако же его появление позволяет с полной уверенностью верифицировать скрытое присутствие фигуры Давида в стихотворении, написанном накануне, 15 марта:

Может быть, это точка безумия,
Может быть, это совесть твоя –
Узел жизни, в котором мы узнаны
И развязаны для бытия

Так соборы кристаллов сверхжизненных
Добросовестный свет-паучок,
Распуская на ребра, их сызнова
Собирает в единый пучок. <…>

«Узел жизни» (как впервые отметила, насколько мне известно, Г.-Д. Зингер в июне 2013 г.) представляет собой цитату из 1-й Кн. Царств в синодальном переводе. Авигаиль (Авигея), будущая жена Давида, говорит ему: «Если восстанет человек преследовать тебя и искать души твоей, то душа господина моего будет завязана в узле жизни у Господа Бога твоего, а душу врагов твоих бросит Он как бы пращею» (25: 29). Возможно, упоминание в этой фразе о праще и послужило для Мандельштама (как мы вскоре увидим, дважды) стимулом к тому, чтобы в связи с Давидом (которого Микеланджело вооружил пращой) воспользоваться именно формулой узел жизни. Напрашивается предположение, что упоминание пращи явилось со стороны Авигаиль лестным для Давида намеком на его юношеский подвиг, которым он, по мнению женских масс (1 Цар 18: 6–7), затмил царя Саула. Вполне вероятно, что и Мандельштаму слышался в словах Авигаиль «подтекстуальный прием». Другая возможная мотивировка обращения к этой формуле – ее аббревиатура на еврейских надгробиях (нун – цадик – бет – hей, от нефеш црура бецрор hахаим = душа завязана в узле жизни). Если Мандельштам знал расшифровку этой аббревиатуры (что вполне допустимо), то импульс к мобилизации формулы, по принципу смежности, мог исходить от выразительных прожилок на мраморных надгробиях (в контексте общей темы стихотворения – геологии и подготовки к смерти).

Судя по всему, в стихах 1937 г. Мандельштам обращается к библейской формуле не впервые: ее скрытое присутствие можно заподозрить в стихотворении «Канцона», написанном в 1931 г., т.е. еще до «Разговора о Данте». Как поясняет Н.Я. Мандельштам, в «Канцоне» речь идет о стремлении вернуться в Армению (Вторая книга. М., 1990. С. 446). Это стихотворное объяснение в любви орущих камней государству и одновременно стране субботней, младшей сестре страны иудейской сближает геологическую и еврейскую, в частности – библейскую семантику, причем последняя обеспечиватся прежде всего фигурой Давида (в которой, наряду с царским титулом, выделен статус псалмопевца, т.е. поэта):

Неужели я увижу завтра
Слева сердце бьется, слава, бейся! –
Вас, банкиры горного ландшафта,
Вас, держатели могучих акций гнейса?

Там зрачок профессорский орлиный, –
Египтологи и нумизматы –
Это птицы сумрачно-хохлатые
С жестким мясом и широкою грудиной.

То Зевес подкручивает с толком
Золотыми пальцами краснодеревца
Замечательные луковицы-стекла –
Прозорливцу дар от псалмопевца.

Он глядит в бинокль прекрасный Цейса –
Дорогой подарок царь-Давида,
Замечает все морщины гнейсовые,
Где сосна иль деревушка-гнида.

Я покину край гипербореев,
Чтобы зреньем напитать судьбы развязку,
Я скажу «села» начальнику евреев
За его малиновую ласку. <…>

Словосочетание судьбы развязка, очевидно, употреблено здесь не просто в качестве фразеологического клише, но именно как антоним узла жизни, – ср. в стихотворении 1937 г. «развязаны для бытия» (кстати, с вероятной отсылкой к Библии в слове бытие).

Мотивный комплекс, увязывающий между собой зрение, птичью зоркость, оптические приборы и включенность стекла в семью геологических пород, проанализирован Г.Г. Амелиным и В.Я. Мордерер (2000, 53 след.) – как обычно, сбивчиво и с привлечением массы бесполезного материала, но в данном аспекте по существу убедительно. Среди прочего, они приводят вразброс следующие цитаты, которые отчасти можно рассматривать как автокомментарии к «Канцоне»: «Глаз натуралиста обладает, как у хищной птицы, способностью к аккомодации. То он превращается в дальнобойный военный бинокль, то в чечевичную лупу ювелира» (заметки к статье «К проблеме научного стиля Дарвина», 1932); «К Данту еще никто не подходил с геологическим молотком, чтобы дознаться до кристаллического строения его породы, чтобы изучить ее вкрапленность, ее дымчатость, ее глазастость, чтобы оценить ее как подверженный самым пестрым случайностям горный хрусталь» («Разговор о Данте», гл. V) (курсив мой). Соавторы справедливо отмечают и специфически еврейскую семантику линз (ср. в «Канцоне» луковицы-стекла), восходящую к ремеслу Спинозы. О других еврейских ассоциациях и библейских реминисценциях «Канцоны» см. в комментарии М.Л. Гаспарова (Стихотворения. Проза. М., 2001. С. 776).

Ни «Канцона», ни «Может быть, это точка безумия…» удовлетворительно не изучены. Поэтому, пытаясь концептуализировать общую для них связку двух мотивов (‘Давид’ и ‘геология’), поневоле приходится отказаться от целостной интерпретации этих текстов. Мы вправе, однако, сделать следующие предварительные обобщения. Для Мандельштама Давид – прототипический поэт (еврейский вариант Орфея) и вместе с тем скульптурный шедевр. В силу этой своей двойственности он выступает амбивалентным символом трансцензуса – с одной стороны, поэтом и царем, достигшим в своем теургическом нисхождении состояния камня, а с другой – камнем, благодаря этому нисхождению поднятым на высоту поэта и царя. Соответственно, жизнь художника (будь то Дант, Микеланджело или сам Мандельштам) стягивает в узел две формы «сверхжизни»: с одной стороны, сверхжизнь кристаллов, заключающих в себе завязи соборов, а с другой – творений искусства, высвобождаемых художником из плена лучистой кристаллической паутины, т.е. тех самых соборов, а также скульптур, поэтических текстов и т.д. Существенно, что третья строка «Канцоны» существовала и в другом виде: «Я увижу вас, храмовники базальта». Храмовники базальта стоят в одном ряду с позднейшими соборами кристаллов: в обоих случаях речь идет о высвобождении высших (в сущности – трансцендентных) архитектурных созданий из их природного материала.