?

Log in

simon_mag
02 Декабрь 2016 @ 11:42
Снилось бодрствование. В комнате со мной находилась бабушка. Бабушка умерла, думал я, значит, это сон. Но как это может быть сном, если я настолько бодр? Ощущение предельной бодрости не покидало.
 
 
simon_mag
13 Ноябрь 2016 @ 13:43



Отмечалось ли, что мотив полемики Воланда с Кантом, возможно, был подсказан стихотворением Вячеслава Иванова «В альбом студента-эстета», вошедшим в состав «Лепты» – приложения к сб. «Нежная тайна» (СПб., 1912)? Ср.:


Чертит студенту чорт-Magister
Рукою Фауста в альбом:
Познай (пока не впрямь филистер!)
Различье меж добром и злом, –

И будешь ты как боги…» Я же –
Не Фауст и не Сатана;
А памятка – почти что та же…
Как изменились времена!

Мораль сообразую с веком
И чужд, ей-ей, бесовских злоб:
«Добро (по Канту) вспомни, сноб,
И станешь просто – человеком».
<…>


И стихотворению, и первой части романа предпослан эпиграф из «Фауста». При этом булгаковский эпиграф воспроизводит самоопределение Мефистофеля, диалектически стирающее грань меж добром и злом, – что прямо противоречит кантовской категорической дизъюнкции.

У Иванова доктор Фауст как бы понижен до мастера (чорта-магистра), который водит его рукой. Булгаковский Мастер же, как известно, первоначально именовался Фаустом.
 
 
simon_mag
08 Ноябрь 2016 @ 13:36
Дорогие друзья и коллеги, подскажите год и место первой публикации ст-ния Н. Минского "Первая гроза".
 
 
simon_mag
26 Октябрь 2016 @ 18:39
Вышел "Временник Пушкинской комиссии", 32:

https://www.facebook.com/photo.php?fbid=2337190309755025&set=pcb.2337191483088241&type=3&theater


UPD. В моей статье обнаружились две досаднейшие конъектуры (в первой из двух присланных мне версток их не было, во второй - уже были, да я прозевал):

на с. 280 в цитате из Пушкина вместо "Возразили" стало "сазали" (так!) (набор глагола с прописной буквы в исходном варианте - мой огрех: не пресек самоуправство Ворда);

на с. 283 в прим. 13 вместо "прослеживается к Вульгате" стало "прослеживается в Вульгате".
 
  
 
 
simon_mag
17 Октябрь 2016 @ 11:39
Дели – Вашишт и Манали – Маникаран и Кассоль – Ревальсар – Чандигар (проездом) – Ришикеш (где, вероятно, пробудем еще с неделю – и домой). Не считая крупных городов и мегаполисов, цивилизация теснится вдоль дорог и рек, протянувшихся между горами. На несколько населенных пунктов приходится одна улица (как в княжестве Лихтенштейн). Тротуаров нет ни в деревнях, ни в Чандигаре, ни в жилых районах Дели. Поэтому рикши, моторикши, мотоциклисты и водители автомобилей без конца сигналят не только друг другу, но и пешеходам – людям и животным, лавируя в этой кутерьме с ювелирной точностью, западному водителю недоступной. Никто при этом не бранится и никого не оскорбляет. Вообще раздраженных или злобных индусов мне не встречалось.

Прежде я никогда не видел массовой нищеты, буквальной. В Дели сонмы оседлых нищих всех возрастов – семьями, кланами, – едва одетые, спят прямо на земле, среди мусора и пыли. Должно быть, за каждым из них закреплены его два метра земной поверхности. Рикши располагаются в своих повозках. Обитатели трущоб – каких-то гнездовий у дороги или вокруг большого пустыря – образуют уже иной, более высокий социальный класс. Распоследний бедняк постоянно видит перед собой нагляднейшие доказательства собственного счастья и благополучия.

Но опасности от нищего народа не исходит, и заблудившийся ночью в районе делийского рынка таксист (GPS тут не в ходу) без колебаний расспрашивает о нашей гостинице каждого бодрствующего бездомного (в общем случае – молодого торчка в майке). Все отвечают с охотой (независимо от своей осведомленности). Ну в самом деле – не ночевать же гостям столицы под открытым небом! Спасибо им почему-то не говорят и даже трогаются с места не дослушав (так было и в другие разы и с другими встречными, включая и неторчков, и небездомных). Индусы вообще очень контактны, у них принято пялиться на незнакомцев – в упор, беззастенчиво и совершенно миролюбиво, обычно – с симпатией. Ночью в Ришикеше к аналогичным, но, в силу топографических условий, пешим поискам гостиницы подключились двое ребят с портативной музыкальной колонкой (приехавших из соседнего штата потусить), а также целая свора собак во главе с огромным мастиффом. Обезьяны разбегались от собак, придорожные коровы провожали нас долгими взглядами, а мой водитель и молодые люди не пропускали ни одного спящего бездомного, – трясли и вежливо спрашивали, где находится моя гостиница. Бездомные здесь были иного разбора – странствующие баба в оранжевых накидках или чалмах. Спросонок они орали что-то невпопад, но моих провожатых это нисколько не смущало, и они методично будили и расспрашивали всех по очереди. Пришли вместе с собаками в полицейский участок, разбудили дежурного офицера, но и он мало чем помог. (Гостиницу в итоге нашел я, заметив указатель на стене.)

Создается впечатление, что здесь никто не ропщет на свой удел. Многоступенчатая система каст противоречит юридическому понятию человека, пожалуй, более радикальным образом, чем большинство сегрегирующих табу, включая классовые, расовые, гендерные и национально-религиозные, поскольку браки с иностранцами обоих полов – неиндусами (подозреваю, что, как правило, белокожими, не говоря уже – белокурыми и рыжими) практикуются, причем, видимо, главным образом – среди обеспеченных слоев и высших каст (как продолжение знакомства в западном университете и т.п.). Получается, что статус полноценного человека в глазах индуса наиболее надежно гарантируется исходной не-принадлежностью к индуизму и к расе его приверженцев. Но, с другой стороны, эта почти бесконечная, почти платоническая градуальность несовместима с иудео-христианским и мусульманским поляризирующим дуализмом, как и его карнавальными и диаволическими инверсиями (показательно, что при создании государства была формально упразднена только каста неприкасаемых, которая, собственно, и не является кастой, а скорее – антикастой). Соответственно, нет и столь категорического выделения человека из животного царства: коровы, собаки, обезьяны свободно бродят среди людей и транспорта, заглядывают в лавки, откуда их иногда гонят, а иногда не спешат прогнать; им сигналят, чтоб они посторонились, с ними коммуницируют. Коров не запирают, от собак и обезьян не запираются. Закономерно, что борцы за права людей неизменно ополчались против борцов за права животных (от большевиков, закрывших всероссийскую сеть вегетарианских столовых, до Ролана Барта в «Мифологиях»).

То и дело встречаются коровы с безобразно выпирающими костями крестца, так и норовящими проткнуть шкуру и вылезти наружу, точно вторая пара рогов. Видно, несладко живется в Индии священным животным, – думал я, – голодают вместе со всеми бездомными, не то что их тучные сестры от России до Уругвая. Потом я сообразил: так выглядит старость.




На мосту Лаксман в Ришикеше. Фотографировал Ежик
 
 
 
simon_mag
28 Сентябрь 2016 @ 15:07
В 1998 году А. Горенко написала стихотворение, поражающее нагромождением старинных поэтических клише:

                                Сон разроссийский куст
                                одна моя мечта
                                смотреть как белая клубится пустота
                                в его ветвях суставах красноватых

                                жестокий век я
                                требую всего
                                что мило мне:
                                жестокая расплата
                                и зимняя несчастная любовь
                                и, темная, пусть расцветает кровь
                                в моем шприце легко
                                как пар любезных уст
                                февральским вечером летит в холодный воздух

Одна моя мечта, жестокий век, мило (мне), жестокая расплата, несчастная любовь (в рифмопаре с кровью), любезные уста – все эти формулы употреблены без какой-либо явной иронии, чуть ли не раскавычены. Нарочитость им придают сама их концентрация и их контекстно-семантическое столкновение с темой стихотворения – инъекцией наркотика.

Крайняя затертость и, как следствие, ничейность этих формул, казалось бы, исключают возможность их атрибутивного анализа. Но это не совсем так, поскольку интегрированные в текст общие места неоднородны стилистически. Так, пар любезных уст без колебаний ассоциируется с пушкинской эстетикой (при этом буквальное появление любезных уст в «Гавриилиаде» здесь едва ли существенно, зато исходящий из таковых пар, вероятно, намекает на конкретный эпизод «Евгения Онегина», когда Татьяна, «На стекла хладные дыша, <…> Прелестным пальчиком писала / На отуманенном стекле»), жестокая расплата ассоциируется главным образом с фразеологией неистовых (демонических) романтиков лермонтовского образца, а несчастная любовь, – пожалуй, с объективистским словарем некрасовского направления. Кроме того, одна из формул – все что мило – имеет вполне определенную контекстуальную привязку, а еще одна – жестокий век – столь же определенную подтекстуальную. Первая из них реминисцирует строки стихотворения «СеверъЮг» (1997): «все что звалося сердцумило / теперь зовется обылом / твоя чернильница остыла / луна сгорела под столом», – и уже через их посредство – онегинские строки: «Ото всего, что сердцу мило, / Тогда я сердце оторвал» (соответственно, стол с чернильницей тождествен бюро, за которым Онегин пишет свое письмо). Другая, жестокий век, – это, как подсказывает коммуникативная прагматика, прежде всего реминисценция «Возмездия» Блока, поскольку именно там итоговая характеристика ушедшего века – жестокий – специально артикулируется: «Век девятнадцатый, железный, / Воистину жестокий век!»

Таким образом, все эти клише не просто служат комплексной отсылкой к поэтическому канону XIX века, но и как бы охватывают его весь целиком в его исторической динамике. Этот «фразеологический» портрет XIX века в сочетании с доминантным мотивом инородного вещества, проникающего в кровь, заставляет вспомнить мандельштамовские образы умирающего века, чья кровь хлещет горлом («Век», 1922) или, наоборот, густеет за счет содержания извести («1 января 1924»).

В резком контрасте со всем остальным текстом находится первая строка с ее неологическим эпитетом и сложно организованным образом – наполовину фигуративным, наполовину умозрительным: «Сон разроссийский куст». Этот образ представляется ключевым для установления основного подтекста и целостной интерпретации стихотворения. Речь идет о поздних стихах Вяземского (кстати, поэта, сочинявшего на протяжении 70 лет, что делает его оптимальным представителем русской поэзии XIX века в целом) – «Графу М.А. Корфу» (1874). Эти стихи, в которых, как и у Горенко, сон растет, подобно кусту, прецедентны по отношению к анализируемому тексту не только тематически, но и риторически, поскольку они сталкивают частно-бытовую медикаментозную проблематику с классическим цитатным рядом:

                                «Царевичу младому Хлору»
                                Молюсь, чтоб, к нам он доброхот,
                                Нас взвел на ту высоку гору,
                                Где без хлорала сон растет.

Уподобление Вяземским сна без приема снотворного – розе без шипов (из дидактической сказки Екатерины II и державинской оды) получает у Горенко сложную разработку: первоначальный предмет сравнения, сон, сменяется новым, – теперь это сама лирическая героиня, чьи ветвящиеся вены ждут инъекции (тогда как прием хлорала во времена Вяземского был энтеральным). Стало быть, отсутствие шипов у розы (розового куста) как бы компенсируется иглой шприца, впивающейся в нее саму, с тем чтобы роза без шипов очутилась там, где ей, как известно, и следует расти, – в райском саду*.

Один из лейтмотивов поэзии Горенко – взаимотождество рая и ада, получившее специальную разработку в упомянутом выше стихотворении 1997 года, начиная с названия («СеверъЮг») и первой строки («Мы жили в раю мы не знали что делать с собой»). В рамках этого лейтмотива в самоуподоблении беззащитному розовому кусту – парадоксальному объекту уколов – можно заподозрить аллюзию на знаменитый эпизод «Ада» (XIII), в котором самоубийцы предстают в виде терновых кустов, кровоточащих всякий раз, когда «какой-нибудь турист отломит веточку» (Мандельштам). При этом лишь вместе с кровотеченьем у них на время появляется и дар речи – точнее, обломленная ветка одновременно дает выход и крови, и звукам речи. В этой связи примечательно, что Горенко сравнивает конфигурацию своей крови, попавшей в шприц, с паром изо рта возлюбленного, – и тем самым завершается цикл метаморфоз куста: из твердого состояния (человеческое тело с его суставами), минуя жидкое («куст» крови, расцветающей в шприце) и газообразное (пар дыхания в морозном воздухе), он возвращается к исходному – метафизическому (сон). Можно привести и некоторые другие доводы в пользу дантовского генезиса текста: эпитет крови, темная, в точности соответствует дантовскому (bruno; в пер. М. Лозинского: «В надломе кровью потемнел росток»); пушкинская Татьяна, подышав на стекло и написав на нем дорогие инициалы, уже в следующей строфе, спасаясь бегством от приехавшего Онегина, точно Сиринга от Пана, «Кусты сирен переломала».

Итак, чего же «всего» требует от XIX века лирическая героиня? Надо полагать – первоначальной свежести и остроты восприятия затертых поэтических клише, блаженной и мучительной, как несчастная любовь, как поэтическая речь** и как метафора их обеих – наркозависимость.

___________________

* Кстати, то обстоятельство, что в сказке Екатерины роза без шипов, как выясняется, растет на горе, подсказывает, что сочинительница ориентировалась не только на расхожее представление о райской розе без шипов, но и, в частности, на «Потерянный рай» (IV:256), поскольку, согласно тексту поэмы, местонахождением райского сада является горное плато. Первый полный русский перевод «Потерянного рая» был выполнен (прозой, с французского перевода) Амвросием, будущим архиепископом, и отпечатан в типографии Новикова в 1780 году, за год до написания «Сказки о царевиче Хлоре»; это издание – залог знакомства Екатерины с поэмой Мильтона. Мандельштам, который в стихотворении «Когда в далекую Корею…» (1932) также реминисцировал екатерининско-державинский сюжет не прямо, а через посредство Вяземского, похоже, учел и эдемский локус нагорной розы, – ср. мотив бегства «в оранжерею, / Держа ириску за щекой» (аналог блаженного пребывания в райском саду); ср. еще смешливую бульбу (т.е., как поясняет М.Л. Гаспаров, адамово яблоко). Эти коннотации библейского рассказа об искушении первых людей Сатаной, пробравшимся в райский сад в облике змея, собирает воедино рассеянные по тексту мотивы разбоя и вторжения в цитадель благополучия, начиная с Кореи, куда «Пробрался русский золотой»: поход Троянского коня (ср. идиому ход конем; с точки зрения Мандельштама, греки не вернули себе похищенную Елену, а сбондили), пора Тараса Бульбы – т.е., очевидно, еврейских погромов 1903–1907 гг. (в частности, массовое убийство молящихся в синагоге в Йом Кипур в г. Александрия Херсонской губ., учиненное новобранцами, призванными на войну с Японией). Ср. финал: «Я пережил того подростка, / И широка моя стезя, / Другие сны, другие гнезда, / Но не разбойничать нельзя» (под гнездами подразумеваются, конечно же, разоряемые родовые гнезда – по аналогии с высоким Приамовым скворешником). В начале 1930-х гг. аналогии между современностью и еврейским геноцидом XVII века, по-видимому, возникали у Мандельштама не единожды; так, «Сохрани мою речь навсегда…» (1931) завершается обещанием: «для казни петровской в лесу топорище найду», которое весьма напоминает талмудический афоризм: «Топор берут из леса, который им же срубают»; этот афоризм цитируется хронистом хмельничины Натаном Ганновером в его «Пучине бездонной», опубликованной по-русски Соломоном Манделькерном (Богдан Хмельницкий: Рассказ еврея-современника, очевидца, о событиях в Малороссии за 1648–1652 годы. Одесса, 1878; 2-е изд.: Лейпциг, 1883); между тем под текстом «Сохрани мою речь…» в первой публикации («Воздушные пути», № 2, 1961) и в американском собрании 1967 г. проставлено загадочное место написания: Хмельницкая. Впоследствии апология разбоя, берущего начало со школьной скамьи, была продолжена в стихотворении «Чтоб приятель и ветра, и капель…» (1937). Входят ли стихи о далекой Корее в цитатный слой горенковских? Сделаю совершенно безответственное допущение, что определение «разроссийский» связано с исплицитным мандельштамовским каламбуром в строке «Я пережил того подростка», где сквозь глагол «пережил» явственно просвечивает «перерос».

** О концепте взаимосвязи между (поэтической) речью и страданием в поэзии Анненского см.: Степанова Л.Г., Левинтон Г.А. «Мы были люди, а теперь растенья»: Овидий – Данте – Мандельштам // От слов к телу: Сб. статей к 60-летию Ю. Цивьяна. М., 2010. С. 312.
 
 
simon_mag
31 Август 2016 @ 15:25
Из "Федра": "...неженку, выросшего не на ясном солнце, а в густой тени, не знакомого с мужскими трудами и сухим потом" ("ἱδρώτων ξηρῶν ἄπειρον").

Почему сухим? Высохшим на солнце?
 
 
simon_mag
31 Июль 2016 @ 13:34
Умер Фазиль Искандер. Пожелаем ему счастливой реинкарнации.

(Кому они только дают нобелевские премии!)
 
 
simon_mag
24 Июль 2016 @ 18:19
Еще Генделев упоминает двух авторов, никаких признаков существования коих мне обнаружить не удалось. Один из них - сэр Милфред Джонс, якобы автор "Всеобщей истории бесчестия". Одноименная книга Борхеса наводит на мысль, что Генделев этого сэра Милфреда выдумал. Вот только цитата из его "Всеобщей истории" не имеет ровно никакого отношения к Борхесу - и это заставляет усомниться в возможности мистификации: "Пасьянс — это такая настольная игра, где туз — это туз, а не чин, бьющий по щекам шестерку. В пасьянсе не бывает козырей, редкий пасьянс сходится."

Другой автор - некто Валида. По контексту совершенно исключено, что Генделев этого Валиду (или ВалидА?) выдумал: "Валида — позволил бы перехватить повествование от автора персоне описываемой <...> и насытил поток ее сознания малоаппетитными — кровь с грязью — физиологизмами".

Может быть, наборщик недоразобрал почерк автора? Прошу делиться мыслями.
 
 
simon_mag
23 Июль 2016 @ 20:22
Дорогие друзья, помогите с комментированием двух реалий в одном эссе Михаила Генделева, где сказано следующее:

Когда Ренэ де Сан-Моле смотрел на бастионы Акко с борта «Орландо», быстро улепетывающего на родину от флота мамелюкских пиратских фелюг <...> он – по преданию – плакал золотыми слезами чеканки 1291 года. От унижения. Но – с надеждой: вернуться и отомстить (Р. де Сан-Моле был «саброй» <здесь в знач. 'уроженец Св. земли'> в третьем поколении крестоносцев).

Буду благодарен за сообщение любых сведений о человеке и корабле, а также возможном генделевском источнике этих сведений.